ilfasidoroff (![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
ilfasidoroff) wrote2026-01-25 08:49 pm
ilfasidoroff) wrote2026-01-25 08:49 pm
Entry tags:
Шкала Богардуса
Всю неделю в ответ на свои вопросы друзьям в Киеве: «Отопление не включили еще? Свет есть? — слышу, — нет, еще не включили. Промерзли стены. Свет опять отключили после ночных обстрелов». И когда дома у нас температура падает ниже 19С между режимными включениями бойлера, бегу к термостату, чтобы перевести на manual, вместо автоматического, согласно таймеру, ощущая стыд и вину: плюс 18.5С холодно ей (мне, то бишь), а там люди при минус пяти в квартирах, при двадцатиградусном морозе на улице. Хоть отказом от внережимного подогрева у себя дома им там помочь никак не могу, но от чувств не могу избавиться. Если б можно отдать часть тепла, свои (пусть совсем не лишние) пару градусов... Свой дополнительный обогреватель... Свое термобелье... В то же время на Инстаграме листаю фотоотчеты членов своей семьи, сбежавших из «холодной» Москвы отдыхать в солнечный Абу-Даби. Точно знаю, что в их новом, с иголочки, доме московском, что работает на «эко-режиме», в январе температура не опускается ниже 24С, но в Абу-Даби +23 в тени, солнце, океан теплый, песок золотистый, отель шикарный, люстры хрустальные с сотнями лампочек по двести сорок вольт, кондиционеры...
А вот знаете, есть такая «шкала Богардуса»,
и согласно ей определяется вроде как степень социальной дистанции. Или близости. То есть, согласно ей, я должна бы, в Инстаграм глядя, радоваться за своих родных, отдыхающих в Абу-Даби намного сильнее, чем печалиться о знакомых (в большей степени, своих виртуальных) в Киеве, у которых сейчас ни тепла, ни света. Только у меня все наоборот: сердце кровью по тем, виртуальным, а на родных в Абу-Даби душит злость несусветная, хоть за что вроде как: не они же ночами бомбят Киев, Харьков, Одессу, не они же войну начинали, может, даже, имея знакомых в Киеве, им бы совестно было не только постить в Инстаграме фотографии и видосики, но, вполне возможно, даже в теплых странах сейчас отдыхать?
А у нас в Англии дождь холодный, затяжной и противный, почти всю неделю. Несмотря на погоду, я в рабочие дни хожу подышать свежим воздухом на полчасика после обеда. В среду, кажется, погода такой была мерзкой, лило с неба, как из ведра, но я радовалась тихонько. Тому, во-первых, что на улице не ношу я теперь очки, а то стекла бы запотевали, как бывало прежде. Во-вторых, что на лице слезы сливаются с каплями дождя. В-третьих, что в такую погоду встречных не попадается, кто и сквозь дождь эти слезы бы смог разглядеть. А меня, как на грех, прорвало, пока под дождем вот что слушала (привожу тут в переводе):
— Дрезден был разрушен в ночь на тринадцатое февраля 1945 года, — начал свой рассказ Билли Пилигрим.
— На следующий день мы вышли из нашего убежища. — Он рассказал Монтане про четырех охранников и как они, обалдевшие, расстроенные, стали похожи на квартет музыкантов. Он рассказал ей о разрушении боен, где были снесены все ограды, сорваны крыши, выбиты окна, он рассказал ей, как везде валялось что-то, похожее на короткие бревна. Это были люди, попавшие в огненный ураган. Такие дела.
Билли рассказал ей, что случилось со зданиями, которые возвышались, словно утесы, вокруг боен. Они рухнули. Все деревянные части сгорели, и камни обрушились, сшиблись и наконец застыли живописной грядой.
— Совсем как на Луне, — сказал Билли Пилигрим.
Охрана велела американцам построиться по четыре, что они и выполнили. Их повели к хлеву для свиней, где они жили. Стены хлева были еще целы, но крышу сорвало, стекла выбило, и ничего, кроме пепла и кусков расплавленного стекла, внутри не осталось. Все поняли, что ни пищи, ни воды там не было и что тем, кто выжил, если они хотят выжить и дальше, надо пробираться через гряду за грядой по лунной поверхности.
Так они и сделали.
Гряды и груды только издали казались ровными. Те, кому пришлось их преодолевать, увидали, что они коварны и колючи. Горячие на ощупь, часто неустойчивые, эти груды стремились рассыпаться и лечь плотнее и ниже, стоило только тронуть какой-нибудь опорный камень. Экспедиция пробиралась по лунной поверхности молча. О чем тут было говорить? Ясно было только одно: предполагалось, что все население города, без всякого исключения, должно быть уничтожено, и каждый, кто осмелился остаться в живых, портил дело. Людям оставаться на Луне не полагалось.
И американские истребители вынырнули из дыма посмотреть — не движется ли что-нибудь внизу. Они увидали Билли и его спутников. Самолет полил их из пулемета, но пули пролетели мимо. Тут самолеты увидели, что по берегу реки тоже движутся какие-то люди. Они и их полили из пулеметов. В некоторых они попали. Такие дела.
Все это было задумано, чтобы скорее кончилась война.
Как ни странно, рассказ Билли кончался тем, что он оказался на дальней окраине города, не тронутой взрывами и пожарами. К ночи американцы со своей охраной подошли к постоялому двору, открытому для приема посетителей. Горели свечи. Внизу топились три печки. Там, в ожидании гостей, стояли пустые столы и стулья, а наверху были уже аккуратно постланы постели.
Хозяин постоялого двора был слепой, жена у него была зрячая, она стряпала, а две молоденькие дочки подавали на стол и убирали комнаты. Все семейство знало, что Дрезден уничтожен. Зрячие видели своими глазами, как город горел и горел, и понимали, что они очутились на краю пустыни. И все же они ждали, ждали, не придет ли кто к ним.
Но особого притока беженцев из Дрездена не было. Тикали часы, трещал огонь в печах, капали воском прозрачные свечи. И вдруг раздался стук, и вошли четыре охранника и сто американских военнопленных.
Хозяин спросил охрану, не из города ли они пришли.
— Да.
— А еще кто-нибудь придет?
И охранники сказали, что на нелегкой дороге, по которой они пришли, им не встретилась ни одна живая душа.
Слепой хозяин сказал, что американцы могут расположиться на ночь у него в сарае, накормил их супом, напоил эрзац-кофеем и даже выдал понемножку пива. Потом он подошел к сараю, послушал, как американцы, шурша соломой, укладываются спать.
— Доброй ночи, американцы! — сказал он по-немецки. — Спите спокойно.
(Курт Воннегут, «Бойня номер пять, или крестовый поход детей», перевод Риты Райт-Ковалевой.)
Герберт Смагон, "Бомбардировка Дрездена"
Есть такое понятие — «коллективная ответственность». И гражданам страны-агрессора придется отвечать рано или поздно, как в феврале 1945-го пришлось отвечать жителям Дрездена. За свое действие или бездействие. За «социальную дистанцию» по «шкале Богардуса» или, наоборот, за близость с теми, кого считают то «братьями», то «такими же, как мы». Чем хуже сейчас их «братьям» (или, наоборот, не-братьям), чем страшнее мучения по вине России, тем страшнее будут проявления этой самой «коллективной ответственности». Потому что иначе и быть не может. Потому что так уж устроен мир.
Я боюсь за своих родных. Потому что когда-то им придется ответить за мучения физические тех людей, средь которых у них нет знакомых. И когда им, ни в чем напрямую вроде как не виноватым, таки придет жестокий ответ, они не поймут: за что.
А вот знаете, есть такая «шкала Богардуса»,
и согласно ей определяется вроде как степень социальной дистанции. Или близости. То есть, согласно ей, я должна бы, в Инстаграм глядя, радоваться за своих родных, отдыхающих в Абу-Даби намного сильнее, чем печалиться о знакомых (в большей степени, своих виртуальных) в Киеве, у которых сейчас ни тепла, ни света. Только у меня все наоборот: сердце кровью по тем, виртуальным, а на родных в Абу-Даби душит злость несусветная, хоть за что вроде как: не они же ночами бомбят Киев, Харьков, Одессу, не они же войну начинали, может, даже, имея знакомых в Киеве, им бы совестно было не только постить в Инстаграме фотографии и видосики, но, вполне возможно, даже в теплых странах сейчас отдыхать?
А у нас в Англии дождь холодный, затяжной и противный, почти всю неделю. Несмотря на погоду, я в рабочие дни хожу подышать свежим воздухом на полчасика после обеда. В среду, кажется, погода такой была мерзкой, лило с неба, как из ведра, но я радовалась тихонько. Тому, во-первых, что на улице не ношу я теперь очки, а то стекла бы запотевали, как бывало прежде. Во-вторых, что на лице слезы сливаются с каплями дождя. В-третьих, что в такую погоду встречных не попадается, кто и сквозь дождь эти слезы бы смог разглядеть. А меня, как на грех, прорвало, пока под дождем вот что слушала (привожу тут в переводе):
— Дрезден был разрушен в ночь на тринадцатое февраля 1945 года, — начал свой рассказ Билли Пилигрим.
— На следующий день мы вышли из нашего убежища. — Он рассказал Монтане про четырех охранников и как они, обалдевшие, расстроенные, стали похожи на квартет музыкантов. Он рассказал ей о разрушении боен, где были снесены все ограды, сорваны крыши, выбиты окна, он рассказал ей, как везде валялось что-то, похожее на короткие бревна. Это были люди, попавшие в огненный ураган. Такие дела.
Билли рассказал ей, что случилось со зданиями, которые возвышались, словно утесы, вокруг боен. Они рухнули. Все деревянные части сгорели, и камни обрушились, сшиблись и наконец застыли живописной грядой.
— Совсем как на Луне, — сказал Билли Пилигрим.
Охрана велела американцам построиться по четыре, что они и выполнили. Их повели к хлеву для свиней, где они жили. Стены хлева были еще целы, но крышу сорвало, стекла выбило, и ничего, кроме пепла и кусков расплавленного стекла, внутри не осталось. Все поняли, что ни пищи, ни воды там не было и что тем, кто выжил, если они хотят выжить и дальше, надо пробираться через гряду за грядой по лунной поверхности.
Так они и сделали.
Гряды и груды только издали казались ровными. Те, кому пришлось их преодолевать, увидали, что они коварны и колючи. Горячие на ощупь, часто неустойчивые, эти груды стремились рассыпаться и лечь плотнее и ниже, стоило только тронуть какой-нибудь опорный камень. Экспедиция пробиралась по лунной поверхности молча. О чем тут было говорить? Ясно было только одно: предполагалось, что все население города, без всякого исключения, должно быть уничтожено, и каждый, кто осмелился остаться в живых, портил дело. Людям оставаться на Луне не полагалось.
И американские истребители вынырнули из дыма посмотреть — не движется ли что-нибудь внизу. Они увидали Билли и его спутников. Самолет полил их из пулемета, но пули пролетели мимо. Тут самолеты увидели, что по берегу реки тоже движутся какие-то люди. Они и их полили из пулеметов. В некоторых они попали. Такие дела.
Все это было задумано, чтобы скорее кончилась война.
Как ни странно, рассказ Билли кончался тем, что он оказался на дальней окраине города, не тронутой взрывами и пожарами. К ночи американцы со своей охраной подошли к постоялому двору, открытому для приема посетителей. Горели свечи. Внизу топились три печки. Там, в ожидании гостей, стояли пустые столы и стулья, а наверху были уже аккуратно постланы постели.
Хозяин постоялого двора был слепой, жена у него была зрячая, она стряпала, а две молоденькие дочки подавали на стол и убирали комнаты. Все семейство знало, что Дрезден уничтожен. Зрячие видели своими глазами, как город горел и горел, и понимали, что они очутились на краю пустыни. И все же они ждали, ждали, не придет ли кто к ним.
Но особого притока беженцев из Дрездена не было. Тикали часы, трещал огонь в печах, капали воском прозрачные свечи. И вдруг раздался стук, и вошли четыре охранника и сто американских военнопленных.
Хозяин спросил охрану, не из города ли они пришли.
— Да.
— А еще кто-нибудь придет?
И охранники сказали, что на нелегкой дороге, по которой они пришли, им не встретилась ни одна живая душа.
Слепой хозяин сказал, что американцы могут расположиться на ночь у него в сарае, накормил их супом, напоил эрзац-кофеем и даже выдал понемножку пива. Потом он подошел к сараю, послушал, как американцы, шурша соломой, укладываются спать.
— Доброй ночи, американцы! — сказал он по-немецки. — Спите спокойно.
(Курт Воннегут, «Бойня номер пять, или крестовый поход детей», перевод Риты Райт-Ковалевой.)
Герберт Смагон, "Бомбардировка Дрездена"
Есть такое понятие — «коллективная ответственность». И гражданам страны-агрессора придется отвечать рано или поздно, как в феврале 1945-го пришлось отвечать жителям Дрездена. За свое действие или бездействие. За «социальную дистанцию» по «шкале Богардуса» или, наоборот, за близость с теми, кого считают то «братьями», то «такими же, как мы». Чем хуже сейчас их «братьям» (или, наоборот, не-братьям), чем страшнее мучения по вине России, тем страшнее будут проявления этой самой «коллективной ответственности». Потому что иначе и быть не может. Потому что так уж устроен мир.
Я боюсь за своих родных. Потому что когда-то им придется ответить за мучения физические тех людей, средь которых у них нет знакомых. И когда им, ни в чем напрямую вроде как не виноватым, таки придет жестокий ответ, они не поймут: за что.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Не надо бояться того, что ни не поймут. Конечно, не поймут, они что изменят все свое мировоззрение в одночасье что ли... Но вот я боюсь, что вам, нам, мне в частности, не станет легче или как-то "удовлетвореннее" что ли, если увидим, что за все, что они сейчас делают (или наоборот, не делают, хотя должны быт, не говорят, не думают) им придет ответочка. А станет хуже и страшнее. Как стало тем американцам, которые увидели бомбежку Дрездена своими глазами.