ilfasidoroff | Продолжение банкета

Дневник 12 октября, суббота - Москва/Перовская - Люберцы

Утро того же дня

Начало банкета

Седьмой тост, закусывание, речи, подарки… Юбиляр уже ходит в лыжной шапочке – точь-в-точь, как у Никулинского Балбеса в “Приключениях Шурика” – подарок от Юры и Жанны, что из Праги они привезли, с красным помпоном почти гармонирует кончик носа Олега…

Восьмой тост (или десятый? Все уже сбились со счету)... Бывшие-голодранцы-ныне-успешные-бизнесмены, а также их жены исполняют хором, но вразнобой (мало, у кого из них слух абсолютный, в отличие от Олега), читая слова по бумажкам: “Уходит бригантина от причала, твои друзья пришли на торжество”.

Четвертый медленный танец. Под него песню Perfect исполняют на сей раз не ведущие, а сам юбиляр – его первый сольный номер за вечер, и посвящает его он своей “додогой и любимой жене”. “Это Я!” – кричит Мамаша во всеуслышание, чтоб ее, значит, еще с кем-нибудь не перепутали. В четвертый раз Павел Евгеньевич – братец мой новоиспеченный танцевать меня приглашает, но я впервые отказываюсь: сколько можно топтаться с ним на одном месте – я ведь хочу потанцевать и по-хорошему, пусть Юра уже меня пригласит наконец. Но тот на площадку для танцев ведет Жанну, как только Олег заводит: “Ай фаунд зе лаав фооо ми-ии…” Теперь у меня надежда на приличные па лишь в паре со Злыднем-Средним (он в детстве на бальные танцы ходил), но Злыдня уже подцепила Мамаша. Подтягиваются другие пары: забавно выплясывает дама очень еврейской наружности с пожилым мужем, еще более пожилой пианист Роман Исаакович (коллега Олега по кораблю) на пару с Шапокляк. Беневоленский танцует с молодой женой в лабутенах: она не споткнулась ни разу, а он переваливается, как толстый боров, в руке селфи-палка с прикрепленной к ней видеокамерой. Куда приятнее смотреть на Женю Добрынина (другого Олегова друга) – танцует с последней женой, она же и первая на протяжении примерно стольких же лет, сколько стилю их танца (упрощенного вальса что-ли) – впервые я увидала такой лет сорок назад или больше, попав на свою первую дискотеку. Добрынины движутся незамысловато и непринужденно, раскованно и органично, как могут танцевать люди, которые близко знают друг друга уже вечность. Интереснее всех танцуют Инга с “Грузином” – он притом очень пластичен, эротичненько у них выходит. “When you said you looked a mess”, – невольно подпеваю Олегу, а дальше слова не помню, он один продолжает: “Бат ю хё-ooд ит darling ю лук по-офиг тунай...” Неважно, что он слова у песни перековеркал, поет все равно лучше, чем Эд Ширан. Из-за первого стола раздаются рыдания: это расчувствовалась Мария Ильинична.

Nадцатый тост... Или Nдцать щитвертый? Who cares! Подали горячее (армянский шашлык, на него уже мало кто смотрит, наелись закусками, от них до сих пор столы ломятся, а спиртного еще больше, чем можно выпить за вечер всем вместе взятым собравшимся, включая и пьющих, и teetotal (таковых, впрочем, там, кажется, нет). “Господа! Господа-аа! – орет Павел Евгеньевич (о боже! как только он на ногах еще держится?) – Предлыгаю фсем выпидь за эту прикрасссную женчину!” (Это он про меня.) “Паша, Паша! Сходи-ка проветриться, – я пихаю в бок Злыдня-Среднего. – Выведи дядю под дождик, может, он там проблюется”. “Уррра-ааа!” – орет Злыдень. “Урра-аааа! – подхватывают Юра, Олег и Серега. – Выпь-ем за жен-чи-ну!”

– А сищаз педед вами! Выс...выступит анс-саблин дусской плясски! – Олег уж не только поет сам, но и номера объявляет – ведущие молча едят армянский шашлык за отдельным столиком.

И ведь ничего не напутал: грянуло вступление к русской народной “Коробочке” и – появились на “сцене” танцоры-профи в ярких костюмах. Вот это да! Это же целая программа! Танцев пять отплясали, как на сцене Большого Театра, а в антрактах, пока танцоры костюмы меняли, плясали все остальные. Инга с Мамашей исполнили свой коронный номер Yes Sir, I Can Boogie, but I Need a Certain Song, затем мы втроем исполнили нашу отрядную “Вихри враждебные” и станцевали. Затем, когда ансамбль русской пляски тоже ел свою порцию шашлыка, ведущие, которым давно уж, поди, не терпелось откланяться, запели последнюю песню – в банкетном зале армянского ресторана “Лион” зазвучало задорно:

“Хава нагила
Хава наглила
Хава нагила вэ-ниcмэха!”

Ох, люблю эту песню я. Ноги сами в пляс просятся. Первым не вытерпел дрищ — “Грузин” Вован-алкоголик — да пошел в одиночку средь зала коленца выкидывать, руки сжал в локтях характерным жестом, красиво так, в ритме, аутентично. Следом Жанна не выдержала,потянулась к “Грузину”: ей тоже надо сплясать в этом номере. “Не паду я плиссать! – Павел Евгеньевич руки скрестил на груди, Хава Нагилу плясать его, точно, не вытащат, хоть никто и не тянет. – Не моя пессня!”

Только антисемитов в моем роду не хватало.

”Павел, ты что — идиот? Справок не наводил о своей родословной?” — и я полетела к Вовану и Жанне.

Секунд тридцать плясали втроем, пока Жанна не откололась — устала. А “Грузин” прыгает, словно раввин в честь Пурима, ему этот ритм хоть бы хны, даром что алкоголик. Я тоже пока с дыханьем справляюсь, не оставлять же его одного, да и тело пока не сдается, что там вытворяют мои руки и ноги — понятия не имею, но, кружась перед первым столом, ловлю восхищение в глазах дамы еврейской наружности, а также на лицах – и ее мужа, и пианиста Романа Исаковича, и даже Марии Ильиничны… Где, как, когда всосала в себя, подобно той же Наташе Ростовой, но теперь уже не на первом балу с Болконским, а в Отрадном у дядюшки, да из какого такого “дусского” воздуха, которым дышала я тут, в армянском “Лионе”, этот дух, откуда взяла эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы были те самые, неподражаемые, неизучаемые, которых и ждали, должно быть, все дядюшки за первым столом, и все тётюшки, да еще некоторые из гостей в этом зале, что глядели на Вову и на меня, сумевшую вдруг понять то, что было в Вове-”Грузине” и в даме с наружностью характерной, в ее муже, в Романе Исаковиче, в Марии Ильиничне и в моей бабушке наверняка, и в матери бабушки, и в ее тетке, “и во всяком русском человеке”, как Лев Николаич Толстой писал в третьем томе “Войны и Мира”.

– Ну ты и зажигать! – сказал одобрительно “Грузин” Вова, когда после танца мы вновь оказались плечом к плечу, позируя для группового портрета.

– Да я-то что, зажигал как раз ты! Кровь – не водка, ее не пропьешь, респект тебе, Вова.

– Я кубанский, – сказал он.

Кубанский! Кубанский он, а не грузин! А я-то что говорила? В каждом русском…

Групповой портрет испортили сука Бен и его блондинка с винирами. Сели так, будто на их свадьбу собрали всех, а не на юбилей Олега.

После группового – нет бы, да разъехаться всем, следуя примерам ведущих, фотографа, ансамбля русской пляски, кое-кого из “старпёров”, Злыдня-Среднего (за ним заехала Киса, спасибо ей, хоть этим юбилей свекра почтила). Остальные пока что стояли еще на на ногах и требовали “продолжения банкета”. К тому ж юбилейный торт еще не был представлен.

Торт с изображением, конечно, гитары и с бенгальскими фейерверками выкатили под совсем уже вразнобойное “Хэппи бёзди”.

– Причем тут хэппи бёзди? Мы чо, нерусссские льюди чтоль? – кричал Юра.

Хор запел под тот же мотивчик: “С днем ражде-ээнья Оле-эээг…”

– Не та, не та пессня!

– А какая та, Юра? – и завожу (раз уж повело меня, так повело), – В семь-сорок он подъедет, в семь-сорок он подъедет…

– Ну Та-ааня! Я хотел каравай!

Хор: “Как А-аалегу на ымэнины испикли мы карава-ааай!”

– Прррибыла в Одессу банда из Амуррра! – это уже Беневоленский завладел микрофоном, понятно, весь вечер ждал своего номера; Олег и все друзья-голодранцы дружно подхватывают в припеве, – Мурка! Ты мой Муррёночек! Муррка! Ты мой котё-оончек!

Бен пьяный жопу. Все друзья-голодранцы – в говно, один из них, забывший не только о том, что я сестра юбиляра, но и что его собственная жена где-то рядом танцует, непонятно с кем только, требует у меня “телефончик”. Инга эротично танцует с Серегой, Вовану уже не до танцев. Павел Евгеньевич спит.

Разбудили, усадили в такси. Рядом с ним села Мамаша. “Мы – баре! – орал Павел ей. – Мы бар-рре! Олег, я и сестр-ра моя, я её, я её, я иё никаму ни атдам! Баре мы! А вы все тут – плебеи!” Олег сел на переднее сиденье, такси отчалило, мы с Галей сели в другое.

Я думала, Павел всю ночь пробуянит. Но он разделся и лег в кровать Олега и Мамаши без лишних разговоров, лишь поиграл немного с котенком, пожелал ему спокойной ночи. Олег лег рядом с братом. Галя и я – легли на тот же диван, где мы накануне с ней спали, с нами Мамаша в середке.